Дневник войны и жизни Петра Карсанаева

Российской художнице грозит 6 лет тюрьмы за нарисованное женское тело
27.06.2020
Модель Валентина Ясень появилась на обложке вьетнамского Harper’s Bazaar
30.06.2020

Неповторима и вечна река времени… В год великого праздника Победы читателям портала «Кэрэ Куо» представляется уникальная возможность соприкоснуться с дневником, летописью жизни и войны художника, участника ВОВ, члена СХ России, Почетного гражданина Чурапчинского улуса, отличника культуры РС (Я), заслуженного деятеля искусств РС (Я) Петра Терентьевича Карсанаева (1923).  

Художник внес значительный вклад в развитие якутской живописи, является автором многочисленных произведений, участником международных, российских и республиканских выставок. В настоящее время, Петр Терентьевич не только активно работает творчески, но и является своеобразной легендой, символом якутской Победы в Великой Отечественной войне. 

Вспоминая прошлое…

…Отец мой, Терентий Федорович, родился в 1875 году, по старому в Ботурусском, ныне Чурапчинском улусе Белолюбского наслега, в алаасе «Бэрэ». Родители отца, братья и сестры умерли от испанки… Этой же осенью провалилось под лед все стадо лошадей. Оставшегося в живых мальчика выхаживала и вырастила бабушка. Отец всю жизнь занимался разведением домашнего скота и коневодством, кроме того, занимался земледелием – выкорчевывал лес и сеял пшено. Затем примкнул к колхозу. Как выросли дети, семья встала на ноги.

Отец был женат дважды, от первого брака родилось шестеро детей, а от второго – восемь. В те времена все домашнее хозяйство велось с помощью тяжелого ручного труда детей, так как жили в отдельно расположенных алаасах, без помощи со стороны. Например, мы, дети, выполняли вовремя все домашние дела, начиная с очищения ледяного окна зимой, мытья посуды, выметания мусора с земляного пола, занесения дров, льда для питьевой воды в дом, мололи зерно, мяли кожу скота, заготавливали нитки из сухожилий животных, освещали хотон при дойке коров, держа в руках горящую лучину, водили скот на водопой, а также мяли заячьи шкуры, готовили лепешки, кипятили воду в самоваре, очищали двор от снега, выносили коровий помет с хотона. Огромную роль в воспитании детей сыграли родители, данные ими указания, выполнялись беспрекословно. Если приходили гости, дети вели себя тише воды, ниже травы. Когда угощали гостей, детям запрещалось подходить к столу и мешаться под ногами. За любую провинность, непослушание, порчу одежды, невыполнение обязанностей строго наказывались кнутом, который висел постоянно на виду над печкой, как напоминание о наказании.

Отец строго запрещал вести разговоры о нечистой силе и о всяких духах. Запрещалось также петь песни, отец считал, что пением призывают злых духов. Запрещал по вечерам шуметь, кричать, не велел смотреть в окно, когда становилось темно на улице. Тем более запрещалось воровать, врать и хвастаться.

Мать моя, Вера Давыдовна, небольшого роста, была робкой, скромной, отзывчивой, чистоплотной женщиной. От нее веяло добротой и светом… В ее отсутствие большой дом казался осиротевшим. Она была немногословна, как сейчас понимаю, ей было не до разговоров из-за повседневных беспрерывных забот. Все домашние дела висели на ее хрупких плечах. Дойка коров четыре раза в день, шитье – торбаза из шкуры скота, варежки, шапки, кэнчи, заячий тулуп, варежки для работы из телячьей кожи; заготовка веревок для многочисленного (около тридцати голов) скота, ухаживание за скотом, шитье посуды из бересты и томторуков для телят. Все это ей приходилось делать одной. Кроме того, десятки раз в день ей приходилось спускаться в погреб за сметаной, сливками и прочими продуктами, что тоже было очень утомительно. Помимо всего этого она готовила для большой семьи, не отходя целыми днями от печки-камелька. Осенние заботы – заделка хотона, жатва, заготовка муки, сбор ягод – не проходили без ее участия. Помимо этого, в четырех больших погребах остужали молоко, снимали сливки и заготавливали масло и творог на зиму. Подготовка к переезду в летник и обратно не проходили без ее участия.

…Отец запомнился с седеющей бородой, светлокожим, с крепким телосложением, чуть выше среднего роста, громкоголосым, немногословным стариком. Был требовательным, ни капли в рот не брал спиртного, был против всяких азартных игр.

В те времена в деревнях денежного расчета не было. Два раза в году родители нанимали торговца и отправляли продукты в виде мяса и масла в город на продажу, из чего имели единственный незначительный денежный доход. Бывали случаи, когда торговцы проигрывали чужие деньги в карточных играх и оставляли неграмотных, бесправных крестьян без денег… Иногда мы, дети, помогали подкрепить денежный бюджет семьи тем, что сдавали шкуры бурундуков и ондатры. На полученные деньги покупали чай, сахар.

…Когда мне исполнилось десять лет, я поступил в начальную школу, которая находилась в пяти километрах, куда я ходил пешком, ни разу не опоздав на занятия, не получив замечаний. При скудной одежде бывали обморожения рук и ног, натирали ноги до крови об огрубевшую кожу торбазов. До сих пор помню свою первую учительницу Каженкину Анну Васильевну, которую запомнил симпатичной молодой девушкой в современных сапожках и нарядном костюме, которую мы встречали с восхищением и смущением… Впечатления от первой встречи с ней помню до сих пор. К окончанию четвертого класса, кажется в 1938 году, наша учительница впервые угостила нас хлебом, вкус которого был незабываем.

На летних каникулах в колхозе мы помогали косить сено, ведя за собой быка с сенокосилкой, ставили копна. В перерывах межу работой или по вечерам любили охотиться на бурундуков. В то время на лугах водилось много всяких грызунов, лесного зверья и птиц. Сейчас на полях и лугах пусто, отсутствие живности создает печальную картину. В те времена наступили засуха и голод, саранча в несколько дней опустошала поля. Дым лесных пожаров, горевших все лето, разъедал глаза, вдобавок в лесах развелся шелкопряд, забивавшийся за воротник, и потому невозможно было спокойно пройти по лесу. От голодной смерти нашу семью спасло то, что мы выкорчевали лес и посеяли пшеницу. 

По окончании начальной школы меня отправили в Кытанахскую семилетнюю школу. Там я жил у одной семьи и пять километров пешком добирался до школы. В те годы часто стали слышны разговоры о войне. Из рассказов учителей мы узнали о нападении Германии на Польшу и Испанию. Поэтому в школах ввели начальную военную подготовку, стали учить стрелять из ружья, преодолевать большие дистанции на лыжах. Весной школьники сами заготавливали дрова для школы.

…В 1942 году я окончил школу. В том году наступила страшная засуха и напала саранча. Нас отправили в колхоз на летние работы. Той осенью первым секретарем райкома партии с.Ытык-Кель Таттинского улуса назначили моего старшего брата, Карсанаева Дмитрия Терентьевича, который забрал туда нас, своих братьев и сестер для продолжения учебы. Той весной его направили в Якутск на землеустроительное дело. В 1943 году брат забрал меня к себе в город и устроил в восьмой класс женского лицея №8. Весной того же года, не дав окончить учебу и попрощаться с родителями, меня отправили на фронт…

Дорога на фронт

…Из нашей семьи один за другим на войну ушло пятеро сыновей. Старшие братья Филипп и Серафим ушли в 1941 году, средние братья Никита и Афанасий – в 1942 году, я – в 1943. Отцу тогда было 70, матери 60 лет. Из братьев я был самым младшим…

Нас увезли на фронт в июне 1943 года на большом пассажирском пароходе «Москва». Высадившись в устье реки, дальше поехали на машине. Затем по р. Ангаре добрались до Иркутска. Там в течение месяца работали на заводе по заготовке лесоматериалов. В июле на поезде добирались до станции Чугуева, куда доставляли лошадей для армии. 

Подъезжая к станции, мы видели поистине страшную картину: разрушенные города, сгоревшие дома, опрокинутые поезда, вся земля была покрыта отстреленными пушечными снарядами и гильзами от патронов. В августе я добровольно напросился в действующую армию, и меня направили вторым стрелком ручного пулеметчика на юго-западный фронт. До передовой со станции Чугуева добирались пешком.

Вид мест, где прошли военные действия, был удручающим – простреленные насквозь деревья, разрушенные и опустошенные деревни с торчащими трубами от печей, трупы людей… Во время стоянки в одной сгоревшей деревне, пока дожидались полевую кухню, нас атаковал немецкий самолет-бомбардировщик. Однако, не долетев до нас, снаряд взорвался далеко в поле, сотрясая все вокруг. Тогда я впервые увидел мощь вражеского оружия. Когда я хотел выстрелить в низко летящий вражеский самолет, командир остановил меня, прихлопнув по ружью. Во время ночевки в одной из деревень нас разбудил грохот канонады, земля содрогалась от взрывов: это немцы стреляли из дальнобойной пушки. Свист летящего снаряда как бы высасывал из тебя всю душу. Всю ночь нас отстреливали из пушек, но, к счастью, жертв не было. Некоторые снаряды падали на землю, но не взрывались. На горизонте повсюду было видно зарево войны. И так мы прибыли на передовую. Опрокинутая снарядом боевая кухня, гильзы патронов – всё указывало, что перед нами прошли крупные боевые действия. 

К вечеру нас расположили в траншее. Вдалеке за бугром виднелись крыши домов. Нам сообщили, что там прячутся немцы. Всю ночь ожидали их, но было темно и тихо. Ночи в той стороне темные, за пару метров ничего не видно. На утро увидели перед собой картофельное поле, через которое была видна деревня. Когда наступили сумерки, начали стрелять наши минометчики, в ответ немцы открыли огонь. На одного человека приходилось ручной клади примерно тридцать килограмм. Сюда входили два диска от ручного пулемета, винтовка, сотни патронов, две противотанковые гранаты, котелок, боевая лопата, сухари, соленая рыба, шинель. Все это солдат должен был нести на себе, не отставая от других, несмотря на трудную дорогу.

Таким образом на утро добрались до р. Донец, притоки р. Дон. Не дав передохнуть, тот же час начали переправу. Не было ни моста, ни лодок. Кто вплавь, кто по проволоке, перетянутой через реку, начали переправляться. Когда переправлявшиеся добрались до середины, немцы с холма напротив обрушили сокрушительный огонь. Так они с утра до вечера расстреливали оказавшихся в ловушке наших солдат. Здесь погибли сотни солдат… Целый день нас бомбардировали из самолетов, дальнобойных орудий, пулеметов, автоматов. Из девятисот человек нас осталось только девять. До сих пор не верится, как я остался жив после такой бойни. Очнулся я, контуженный и зарытый  земле, в воронке от взорвавшегося снаряда. 

После неудавшейся переправы, не дав отдохнуть, просушить шинели, нас отправили дальше с прибывшим пополнением. Шли всю ночь и пришли к низовью между холмами. Тут же командир повел нас в атаку по открытой местности вниз по холмам. Когда мы поднялись до середины холма, немцы отрыли огонь. Из опушки леса стрелял вражеский пулеметчик. Помню как я, прикрываясь березками, подкрадывался к этому пулеметчику, прицелился, и тут прямо пред мной взорвался снаряд… Оглушенный взрывом, я почувствовал как бы удар дубиной по лицу… Не помню, сколько я провалялся без сознания, очнулся и не почувствовал боли. Хотел привстать, но один глаз ничего не видит. Поначалу подумал, что глаз залепило грязью, попытался протереть его рукой, а на ладони оказалось окровавленное месиво. Хотел выхватить рюкзак и схватился за левое плечо, которое оказалось все в крови. И тут я понял, что меня ранило… Как сквозь сон помню, как меня тащил то ли армянин, то ли таджик, как оперировали меня в полевом санбате.

Таким образом, утром 17 августа 1943 года, тяжелораненный, я попал в госпиталь. В течение девяти месяцев, пройдя две операции на лице и плече, лечился в военных госпиталях Куйбышева, Саратова, Красноярска и в 1944 году вернулся домой инвалидом второй группы.

Студент в солдатской шинели

…В 1945 году, узнав, что в Якутске впервые открывается художественное училище, я в солдатской шинели отправился поступать. Был месяц сентябрь. Сдав экзамен по рисунку и живописи, я поступил в училище. Там я впервые встретил известного в республике художника Петра Петровича Романова – среднего роста, с седеющими волосами, скромного, приятного человека. Желающих поступить было очень много, большинство из деревень. Одеты были по тогдашнему скромно, некоторые в торбозах. Рисунок преподавал Романов П.П. Он много рассказывал о художниках-классиках, сравнивал их работы. В том же году брату Никите дали комнату в общежитии пединститута на Сергеляхе. В то время наше училище располагалось в здании педучилища, где мы занимались в вечернюю смену. Нас всего было около тридцати студентов. В послевоенное время еду выдавали по карточкам. Норма хлеба в день на одного человека была 800 гр. Приходилось заниматься впроголодь. Помощи от родителей почти не было, жили на одну крохотную стипендию, не было теплой одежды. …Я так и проучился в военной шинели, в которой вернулся с фронта…

В то время дома в городе были деревянные, лишь некоторые улицы были замощены деревянными пеньками. На второй год переехали жить в общежитие дорожного техникума, где в одном большом зале нас жило более десяти ребят. Топили печку, иногда не хватало дров, тогда приходилось воровать по ночам или топили доски из заборов.

Последним местом обитания стала детская музыкальная школа. С двумя переездами, с заменой четырех директоров, с обучением по пяти спецпредметам завершилась наша учеба.

…За время учебы многие болели туберкулезом. Студент 4 курса Иванов Вася умер от чахотки. Узнав, что болен, я стал обтираться во дворе снегом и выздоровел. Последствия той болезни выявляются как черное пятно при снимке на рентгене. Из более 30 человек до пятого курса дошли только 13, это:

  1. Порутис Пранас
  2. Тетерин Франц
  3. Малыгин Марат 
  4. Лукин Михаил
  5. Сивцев Эллэй
  6. Нохсоров Поликарп
  7. Хамидуллин Закий
  8. Шапошников Ефим
  9. Шестаков Егор
  10. Кычкин Иннокентий
  11. Ханчук Юлия
  12. Ковалевский Алеша
  13. Карсанаев Петр

Михайлова Валентина утонула в реке, учась на 4 курсе.

За годы учебы директорами училища были Кандинский, Райс, Кононов; завучем – Васильев  Василий Иванович, учителями – Александров, Крылов, Посядо. Хотя годы учебы были суровые, в памяти остались самые теплые воспоминания молодого задора, братской дружбы, поддержки, взаимовыручки.

В те годы в Чурапчинском улусе было всего два грузовика. Так что приходилось ездить на борту грузовика на железных боках, ничем не прикрывшись, да еще заплатив за проезд. Желание учиться было так велико, что несмотря ни на что мы уверенно шли вперед к достижению цели. Вспоминая те времена, приходишь к выводу, что государство в те послевоенные тяжелые времена внушало своему народу веру в светлое будущее, стремление учиться и работать, уважение к власти. Несмотря на голод и трудности, все с радостью посещали кино и театры, принимали участие во всевозможных субботниках. Не опасно было ходить по ночам, не замечали ни воровства, ни преступлений.

В годы учебы нашими учителями были Романов, Александров, Крылов, Павлов, в дальнейшем, приехавшая из Москвы, преподаватель Посядо. Сейчас я понимаю, как наши преподаватели старались пробудить у нас тягу к учебе, приглашая в училище знаменитых людей: писателя Николая Мординова, композитора Марка Жиркова, первого секретаря обкома Илью Винокурова…

На фронт с самого начала войны из многодетной дружной семь Терентия Федоровича и Веры Давыдовны Карсанаевых ушли один за другим пятеро сыновей. Самого младшего, Петра, будущего художника, призвали в 1943 году…

 

Автор: Татьяна Басхардырова,  научный сотрудник Национального художественного музея РС (Я), член СХ Якутии

Источник: kerekuo.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *